загрузка...

Это я ей сказала

А я ей сказала - аборт делай!







- Я ей сказала сразу и прямо. Делай аборт. Вешать на меня своего
младенца - даже не думай, или аборт, или рожай. Но если родишь - у
нас и не думай показываться. В подоле любая принести может, сейчас
это не позор, а вешать на нас младенца от не пойми кого - это
увольте. Придушу.

Уроки прошли ужасно, но химия добила меня.

Когда мы сдавали домашку, а я, как дура, решила все задания, эта старуха поставила, специально снизив оценку, мне три! Три, мать твою! Три! Пофиг, я щас матом покроюсь, сука! Вот всегда так: не учишься - давай учись, ты же, мать вашу, можешь, а когда начинаешь учиться, то тебе ставят три! Три,да будь ты, стерва, в аду! Ты итак на пернсии, дк какого черта ты делаешь в школе, работая химичкой и биологичкой! Ска!

И пол урока я провела в соплях и слезах…

Спасибо тебе вселенная, за то, что ты отстригла мои волосы, да будь же ты бесконечной. Лол.

Аллилуйя! Мы идём домой! Блин, Мила ушла... Придётся идти одной.

Только я начинаю одеваться, как меня толкает Саша, а я чо? А я её тоже решила потолкать - как она меня, так и я её. Как говорится " око за око" .

«Лучше бы уж я умер. Мне стыдно... Вы понимаете меня?.. В мои-то годы беспардонно волочиться за юбками... Что говорит жена? Нет, теперь она вряд ли простит меня... Видите ли, она никогда не давала мне ни малейшего повода для недовольства. Так оно и было, я говорю вам правду. Теперь эта девушка, Тикако Кондо. Она пела в кабаре, но вы бы никогда не подумали, что она из тех женщин. Застенчивая такая, скромная... Правда, телом она немного не вышла, слишком худая и угловатая. Спросите кого угодно, я никогда не посещал таких заведений, но в тот вечер я сопровождал нашего директора, и вот... Не знаю, почему девушка с таким веселым образом жизни обратила внимание на меня, ничем не примечательного, туповатого пятидесятилетнего мужчину. Ну естественно, я сразу потерял голову. Она гладила мои щетинистые щеки своими гладенькими пальчиками... Да из одной только благодарности я бы... Нет, этого словами не объяснишь, в общем я совсем одурел... рад был без памяти... Но это вам, наверное, неинтересно... Однако вы должны понять, что это она не только из-за денег. Вы, конечно, не поверите, но это чистая правда. Никогда не пыталась вытянуть из меня деньги. Конечно, я каждый месяц выплачивал ей кое-что, и она была этим вполне довольна. Тело у нее было угловатое, но душа-то прямая и мягкая. Она даже откровенно сказала мне, что полюбить меня не сможет, но что я ей нравлюсь. Редкостная женщина. Ведь я верно говорю?..

от души, но какие-то они стандартные что ли, сухие, хотя в них и содержится по нескольку восклицательных знаков. Ещё больше я не терплю поздравления в виде "якобы стихов", где и рифмы и размер столь бездарны, что лучше бы уж прозой.... Не приемлю такие поздравления, не читаю их, и сама никогда не делаю подобных рассылок. Тем, кого действительно хочу поздравить, я звоню по телефону, скайпу, или же навещаю лично. Исключением пожалуй могут явиться почтовые открытки, написанные собственной рукой отправителя и несущие на себе позитивную энергию автора, но такие поздравления в наше время стали столь редкостны, что и говорить о них сейчас не стоит. И уж самыми ценными бывают поздравления от тех людей, от которых и не ожидаешь ничего подобного! Вот и мне, 31 декабря пришло поздравление "в контакте" от одной молодой особы...Однажды летом, мой сын попросил позволения пожить на нашей даче одной их с женой общей знакомой. Объяснил это тем, что у молодой замужней женщины личностный кризис, ей нужна поддержка и он хотел бы ей помочь преодолеть этот трудный период...Мои детки отличаются тем, что всегда и всюду находят людей, нуждающихся в помощи, и с радостью, бескорыстно помогают. Частенько бывают наказаны за эту самую помощь черной неблагодарностью или даже предательством, но все равно не теряют веры в людей и продолжают находить нуждающихся...Наверное это я их так воспитала, а меня так воспитали мои родители, короче это у нас семейное. Вспоминаю, рассказы моей мамы, о том, как она привела в дом и поселила на долгие пол года совершенно чужую девушку, помогала ей найти работу, кормила-поила её...Как потом та, когда встала на ноги отплатила им черной неблагодарностью - уходя обворовала приютивших её людей...Когда мама опять отыскала её, чтобы просто посмотреть в глаза, та сказала, что она дескать не просила ей помогать - сами виноваты! Не знаю, как сложилась дальнейшая жизнь этой особы, но уверенна, что впоследствии получила она по заслугам. И называйте это как хотите, хоть Божье наказание...я верю в справедливость мироздания...

Я ей так и не сказал.


Вот я ей так и сказал!

Я сказал ей так, чтобы она поняла.

В то время я опять сблизилась со своей единственной подругой Люськой, от которой ушел муж, не выдержав ее маниакального стремления забеременеть. Люська не особо переживала по поводу ухода мужа как мужа. Она страдала от другого – необходимости искать другого потенциального отца.

– И что мне теперь делать? – спрашивала она на очередном утреннем заплыве. Мы возобновили наши совместные походы в бассейн рано утром.

– Не знаю. Мне бы с собой разобраться.

– Зачем? Объясни мне, зачем? – не понимала Люська. – Живи дальше. Забудь – и все. Вот ты мне скажи, а если просто обратиться к мужчине, ну, с конкретным предложением, как к донору. Есть же доноры крови…

Почему-то все считали, что если у меня родители – врачи, то я тоже в некотором роде врач. Меня это поначалу удивляло, а потом привыкла.

– Можно. Только сначала выясни наследственность. Про родителей, бабушек, дедушек. Моя мама всегда верила в генетику, считала, что с ней шутки плохи.

– Что, прямо так и спросить? – ахала Люська, отплевываясь водой.

– Да, так и спросить. Иначе получишь шизофрению и не будешь знать откуда. Надо снизить риски.

– Это же неприлично, – ахала Люська.

– А прилично предлагать мужчине такую сделку?

– А если не скажет, не признается?

– Мама всегда говорила, что она работает следователем на допросе, а не врачом… Я, кстати, знаешь, чего до сих пор не знаю… Почему он, Андрей то есть, жену бросил. Или это она его бросила…

– Вот совсем неинтересно. Наверняка банальная измена, – отфыркнулась Люська. – Тебе теперь какая разница?

Жизнь все-таки удивительная штука. Я знаю. Смеется над тобой так, что дурно становится. Я не верю в то, что кирпич упадет завтра на голову, но верю в то, что судьба в какой-то момент захочет ухмыльнуться, похулиганить и поведет себя как трудный подросток.

Мне позвонила женщина. Милый, спокойный, тихий голос. Очень приятный.

– Мама умерла, – сказала на автомате я, думая, что звонит одна из бывших пациенток или знакомая бывших пациентов.

– Простите, вы Александра Ивановна? – спросила женщина.

– Да, – ответила я.

– Мне к вам посоветовала обратиться Надежда Михайловна. Сказала, что вы можете помочь подготовить ребенка к школе.

Я, честно говоря, даже не сразу поняла, о какой Надежде Михайловне идет речь. Дошло через минуту. И к школе я тогда детей не готовила. Репетиторствовала, да. К выпускным натаскивала, к поступлению в институт. Но малышам уроки не давала.

– Я с маленькими не работаю. И зачем вам? У нас в школе нет особенных требований – рассказ по картинке, знание букв, простые слоги, ничего сложного, – объясняла я.

– Помогите, – оборвала меня женщина. – Позанимайтесь с моим сыном. Пожалуйста.

– Но я не специалист в этом. Давайте я вам порекомендую хорошего учителя начальных классов…

Женщина замолчала. Я слышала ее дыхание. Она не хлюпала, не сдерживала слезы. Просто молчала и ждала.

– Хорошо, приводите, я посмотрю, но ничего не обещаю, – сдалась я и продиктовала адрес.

– Спасибо, – выдохнула женщина.

Только положив трубку, я поняла, что не спросила, ни как ее зовут, ни почему она позвонила именно мне, ни откуда она знает Надежду Михайловну.

Женщина, которая представилась Анной, пришла вовремя. Минута в минуту, что мне, конечно же, понравилось. Я уже говорила, что пунктуальна до неприличия?

Андрей всегда опаздывал. Даже на уроки. Говорил, что и за полчаса сумеет дать материал. Кому из детей надо, кто способен, тот «возьмет». А я приходила заранее, заходила в класс минута в минуту. Опаздывающих детей, даже самых талантливых, отчитывала. Требовала пунктуальности и умения рассчитать время, если речь шла, например, о сочинении.

Андрею нравились быстро реагирующие ученики, а я любила вдумчивых, пусть и неспешных.

На открытых уроках я видела, как он ведет занятия. Ждал моментального реагирования, предельной сосредоточенности. Он не требовал, чтобы ученики вставали при ответе. Показывал рукой и ждал немедленной реакции. Если ученик задумывался даже на секунду, его рука уже показывала на другого.

– Ты спишь, просыпайся и начинай соображать, – говорил он тому, кто замешкался. И ему было совершенно наплевать, обидится ребенок или нет. Он часто обижал детей, что меня коробило. Я всегда очень остро чувствовала детские обиды, наверное, потому что сама была по натуре обидчивая. Андрей не замечал неосторожно брошенного замечания, ухмылки. Может, он и не имел в виду ничего плохого, но его юмор был жестокий и не всегда понятный детям.

– Это детский лепет, а не ответ, – мог он сказать ученику. – Мне скучно.

Если ребенок задумывался, Андрей начинал выразительно зевать, ковырять в носу, поглядывать на часы. Пока ученик покрывался пятнами и забывал от волнения то, что знал, остальные дети хохотали, получив повод поиздеваться.

Уроки Андрея не были уроками в полном смысле слова. Да, он устраивал эксперименты, развлекал, шутил, но только тогда, когда был в настроении. Иногда он мог написать на доске несколько задачек и сидеть читать книгу. Кто решил – молодец. Кто нет… Ему было на них наплевать. Он не объяснял, не разжевывал, не повторял материал. Но, с другой стороны, спокойно ставил тройки там, где их могло не быть, и вообще был равнодушен к оценкам. Мог выставить всему классу пятерки просто так, шутки ради. А мог влепить двойку, чтобы «разбавить» картину. Меня это возмущало – дети должны понимать систему оценок и знать, что пятерки, тройки – это качество их труда.

Я была другой. Давала время на обдумывание, потому что мне самой всегда требовалось время. Я бы тоже не среагировала, если бы на меня была нацелена рука учителя. Андрей не любил тугодумов, они его раздражали. А я считала, что только у них бывают взвешенные, осмысленные ответы.

Так вот Анна позвонила в дверь в тот момент, когда я посмотрела на часы – минута в минуту. За руку она держала симпатичного мальчика, опрятно одетого, подстриженного. Обычного мальчика.

– Здравствуйте, – сказала Анна, заметно нервничая, – это Сережа. Сережа, поздоровайся.

Сережа зыркнул на меня недобро и выдернул руку из руки матери.

– Проходите. Вы – на кухню, там чайник, кофе, чай, сами себя обслужите, а мы с Сережей пройдем в комнату. Мне нужно полчаса, – сразу приступила я к делу.

Оказалось достаточно десяти минут.

Я дала Сереже книжку, цветные карандаши, бумагу и вышла на кухню.

Анна подскочила на стуле и вытянулась в струночку.

– Мааам! – появился мальчик в дверях.

Анна дернулась на крик, но остановилась, поскольку я перегородила проход из комнаты в кухню.

– Будь добр, нам с мамой нужно поговорить, – сказала я Сереже. Он посмотрел на мать, на меня и ушел назад в комнату.

– Он вас слушается. – Анна была удивлена.

– Скажите мне, какой у вас диагноз? – спросила я.

Анна села на стул, встала, опять села, закрыла лицо руками. Я подумала, что сейчас начнутся причитания.

– Давайте без истерик. Спокойно, – сказала я ей. – Кстати, терпеть не могу женских слез.

Но Анна, к моему удивлению, когда отняла руки от лица, была совершенно спокойна. Просто собиралась с мыслями.

Она рассказывала долго, подробно, хотя могла бы ограничиться двумя предложениями. Тяжелая беременность, гипоксия. У мальчика пострадал мозг. Энцефалопатия. Она перечислила препараты, которые были прописаны.

Анна лечила сына с рождения. Каждый день, без выходных и праздников. Таблетки, процедуры, схемы лечения. Она сделала почти невозможное.

– Еще у него энурез, если это важно, – сказала она.

Меня поразило то, что Анна говорила откровенно, ничего не скрывая. Таких мам я почти никогда не встречала – она все понимала, здраво оценивала и была готова мне доверять.

– Вы нам поможете? Понимаете, его не возьмут в обычную школу, отправят в специализированную. Но ведь если он будет в коллективе, со здоровыми детишками, он же будет за ними тянуться. Он умный, правда, очень любознательный. Он не настолько болен, чтобы… помогите нам. Я на все готова. Могу в школе работать на полставки, хоть полы мыть, любые поручения… в родительском комитете. Все, что угодно. Лишь бы быть с ним. Помогите нам, подготовьте его.

– Почему вы обратились ко мне? Его может подготовить и другой педагог.

– Надежда Михайловна сказала, что вы по-другому преподаете. По-другому к детям относитесь. Не как все. Сережа вас сразу послушался. Обычно ему раз десять надо сказать.

– Хорошо, давайте попробуем, – согласилась я.

Анна по-деловому, спокойно кивнула. Не стала рассыпаться в благодарностях и этим понравилась мне еще больше. Она достала из сумки кошелек и посмотрела на меня.

– Нет, давайте потом. По результатам, – остановила я ее.

Когда они ушли, я сто раз пожалела о том, что согласилась. Да, я могла подготовить мальчика, но не могла гарантировать, что он будет дальше учиться так же, как все. На самом деле мне Сережа понравился. Я его как будто уже знала, видела – никак не могла отделаться от первого впечатления – наклон головы, руки. Всю ночь я вспоминала, откуда я его знаю. Так и не вспомнила. С Анной я точно встретилась впервые в жизни. Уже засыпая, я решила утром позвонить Надежде Михайловне и расспросить все про Анну и Сережу. Все-таки ее протекция.

А утром началась обычная суматоха – школа, задания, диктанты, сочинения. Забыла, не позвонила.

Мы занимались с Сережей два раза в неделю. Оказалось легче, чем я ожидала. Мальчик и вправду был сообразительный, любознательный. Но неуправляемый совершенно. То дерзил, то молчал, то плакал. Незрелость нервной системы.

На свой страх и риск я позвонила Кариночке и попросила телефон маминого коллеги – невролога. Он был давно на пенсии, но Кариночка уверяла, что доктор как был, так и остался непризнанным и неоцененным гением. Как моя мама. Кариночка опять плакала, диктуя номер, и опять вспоминала маму. Я созвонилась с врачом и рассказала про Сережу. Тот согласился помочь, в память о маме.

Нужно было уговорить Анну. Я приготовилась к долгому, тяжелому разговору, но она сразу же согласилась. Немедленно. Мне казалось, что, если я скажу ей прыгнуть с восьмого этажа головой вниз ради сына, она прыгнет. Слушалась она меня беспрекословно, держала дистанцию как младший со старшим, хотя мы были почти ровесницами.

Она отвезла Сережу на консультацию к маминому коллеге, сменила схему приема препаратов и сами препараты. Делала все по часам. После этого Сережа стал выравниваться на глазах. Анна начала улыбаться, радуясь успехам сына. Я тоже стала привязываться к мальчику, хотя запрещала себе это. И Анна была мне очень симпатична. С ней было «приятно иметь дело», как говорил папа. Она оказалась тактичной, неболтливой, аккуратной – даже если пила чай, то всегда мыла чашку и ставила ее в сушку точно на то место, где брала. И вытирала за собой раковину.

Я по-прежнему не брала с нее денег. Но Анна никогда не приходила с пустыми руками. Откуда-то, я думала, что от Надежды Михайловны, она знала, какой сыр я люблю – в холодильнике оказывался кусочек, который я не покупала. Или лежала книга, которую я собиралась купить. Духи на Восьмое марта – именно те, которые я любила. Она не сообщала мне о своих «презентах» и не ждала благодарности. Редкое качество в людях.

Сережа поступил в школу легко и спокойно. Впервые в жизни у меня было ощущение, что я сделала даже больше, чем думала, чем ожидала. Это была победа. Не единоличная – Анна продолжала следовать рекомендациям невролога, – но безусловная победа. Если раньше я думала, что Сережа будет в лучшем случае дотягивать до троечки, то сейчас была уверена, что мальчик справится и сможет получать хорошие, заработанные четверки, станет стабильным хорошистом, что в его случае можно было считать почти чудом.

Мне было даже жаль с ним расставаться – они поступали в другую школу, по месту жительства. Не в нашу.

– Я могу к вам обратиться, если что? – спросила меня Анна, когда они с Сережей, нарядные и торжественные, пришли «прощаться».

– Вы же знаете, что да, – ответила я.

Анна принесла мне огромный букет полевых ромашек. Не роз, не гладиолусов, а обычных полевых ромашек. Тех цветов, которые я любила и которые мне никто никогда не дарил. Мне казалось, никто и не знал, что я люблю ромашки. Но в тот момент я даже не удивилась – настолько была рада за Сережу, за Анну и за себя как за педагога тоже. Тогда благодаря этому мальчику я поняла, что сделала правильный выбор в жизни. Что не зря занимаюсь своим делом. Это было удивительное чувство эйфории, подъема, взлета. И я знала, что такой Сережа еще не скоро мне встретится, и пыталась запомнить, сохранить в памяти эти ощущения.

И с Анной мне не хотелось расставаться. Мы симпатизировали друг другу, но ни она, ни я так и не перешли установленные рамки общения: мама – педагог, хотя могли бы подружиться и наверняка нашли бы о чем поговорить.

Потом было лето. Я занималась установкой памятника папе и маме. Сама сажала цветы на клочке земли, красила лавочку. Мне совсем не было тяжело. Даже спокойно становилось. Я мысленно разговаривала с родителями, рассказывала им про то, как живу. Про Сережу тоже рассказывала. Я привыкла приезжать к ним по субботам. Привыкла к таким внутренним монологам, хотя понимала, что надо выбираться из этого состояния, пока не сошла с ума, общаться с живыми, говорить вслух, устраивать свою жизнь. Только как ее устраивать, я совершенно не представляла. А мама с папой не могли мне посоветовать и подсказать. Но иногда мне казалось, что мама мне отвечает и папа со мной разговаривает.

– Посадить бархатцы в этом году? – спрашивала я маму.

– Нет, лучше анютины глазки, – как будто слышала я мамин голос.

– Они быстро завянут, – отвечала я ей.

– Ты молодец, – вмешивался в наш разговор папа, – ты правильно поступила. Все правильно сделала. Жаль, что ты не стала врачом.

– Мне самой жаль, – шептала я.

Я не из тех людей, которые принимают решение, ставят цель и идут к ней. Этому меня родители не научили. Они научили меня хорошо делать свое дело, чтобы не было стыдно перед самой собой. Но они не рассказали мне, что, несмотря на все планы, твой мир может перевернуться в один день. И все, что ты до этого себе придумал, запланировал, может рухнуть.

В конце августа у Надежды Михайловны был день рождения. Я, как всегда, позвонила поздравить. Она отвечала быстро, суетливо. Я чувствовала, что мешаю ей заниматься столом, гостями. Мне так показалось. Возможно, и гостей никаких не было.

– Да, спасибо тебе за Сергуню, – вдруг сказала она, когда я уже попрощалась и собиралась класть трубку.

– Какого Сергуню? – не сразу сообразила я, но внутренне замерла, оцепенела.

– Моего внука, сына Андрюши, – удивленно ответила Надежда Михайловна, – ты же с ним занималась.

Я онемела. Даже прохрипеть в трубку ничего не могла.

– Аня тебе очень благодарна. И Сергуня тебя вспоминает. Спасибо.

– Не за что, – просипела я.

Я положила трубку. В левой руке началось покалывание. Я не чувствовала мизинец и часть ладони. Обмороки мои прекратились, но осталось онемение в руках. Когда я сильно волновалась, ладонь начинало колоть, как тонкими иголками, и я переставала чувствовать пальцы. Не помню, как я положила трубку и села в кресло – перед глазами была чернота. Я моргала, но пелена не спадала. Я испугалась – подумала, что вот сейчас точно ослепла.

Сережа был тем сыном, которого бросил Андрей. А Анна – его бывшей женой, которой он выплачивал алименты. Я ведь даже не спросила фамилии. Голова загудела и начала разрываться. Анна знала, что у нас с Андреем был роман? Что ей сказала Надежда Михайловна? Андрей знал, что я занимаюсь с его сыном?

Это были вопросы, на которые я не могла получить ответ. Сама бы ни за что не спросила.

Только тогда я поняла, что имела в виду мама, когда предупреждала меня насчет совместных детей. Видимо, Надежда Михайловна сказала, что Сережа болен. Что еще мама узнала?

Остаток дня я просидела в кресле в ступоре. Ничего не могла делать. Отупела, онемела, хотя зрение вернулось. Вот почему показалось, что Сережа мне знаком. У него были отцовские руки и его жесты. Это меня тоже потрясло. Ведь они не жили вместе, мальчик никак не мог скопировать отца. А передалось. Он и сидел так же, как Андрей. И голову наклонял так же. Как я могла не догадаться?

Надежда Михайловна позвонила сама на следующий день. Никогда не звонила.

– Сашенька, это я. Вчера мне показалось, что ты расстроилась. Прости. Я должна была тебя предупредить. Но мне и в голову не пришло, что ты не знаешь про Сергуню, – затараторила она в трубку. Говорила быстро, скороговоркой, как будто торопилась сказать все, пока не передумала.

Я опять онемела и застыла над телефоном.

– Они почти не жили вместе. Аня Сергуней занималась. Он очень тяжелый маленький был. Плакал все время. Андрюшечка не выдержал, домой вернулся. Он очень переживает из-за сына, ты не думай. Просто боится. Мужчины вообще такие… Но он им помогает, хоть и не видится с Сергуней. Может, позже они начнут общаться, когда мальчик подрастет. Мужчины вообще маленьких боятся. А Аня замечательная. Я к ним приезжаю. Редко, конечно. Аня никогда не была против. Ну, так вот сложилось. Я Андрюшу не виню. Он сам еще как ребенок тогда был. Конечно, не смог. И никто бы не смог. Правда ведь?

Я молчала. Надежда Михайловна хотела оправдать сына. Он был ей дороже, чем больной внук, которого она редко видит. Мне стало не просто противно, а гадко и мерзко. За себя. За то, что связалась с человеком, который бросил больного ребенка. Видите ли, не выдержал. А Аня выдержала. Я заплакала. Я ведь себе тогда, когда мы жили вместе, придумала, что его бывшая жена – злая, невыносимая стерва, как Анаконда, поэтому Андрей ее и бросил. Но я и предположить не могла, что он сбежал от такой женщины, как Анна, и променял ее на Аделаиду. И ребенок. Я же не знала, что все так. Думала, просто не сошлись характерами.

Я не понимала, что делать со своей головой, со всей обрушившейся на меня правдой. Не понимала, как после этого вообще буду разговаривать с Андреем. Смогу ли я промолчать и не сказать все, что я теперь о нем думала? Я почувствовала то, что чувствовала мама, когда изнемогала от ненависти к Жене Соловьеву. Андрея я начала ненавидеть с той же слепой силой, с которой раньше любила. Больше ничего не чувствовала. Все остальные эмоции стерлись.

Остаток лета я провела в забытьи. Даже маме с папой на кладбище я побоялась рассказать об Андрее. Мне было стыдно повторять это, пусть и мысленно. Маме хватило одного взгляда, чтобы все про него понять. Он ей не нравился, я это видела.

Я шла в школу на деревянных ногах с одной целью – написать заявление об увольнении, как и советовала Нелли Альбертовна. Бежать бегом от Анаконды, Андрея. Чтобы даже воздухом одним с ними не дышать! Зашла в учительскую, где было непривычно шумно. И очнулась только минут через десять, когда в учительской зазвенел голос Нелли Альбертовны. Ее как будто подменили – в новом белом костюме и со свежими накрученными кудельками по всей голове. От ее вечной забитости не осталось и следа. Завуч выглядела как хозяйка.

– Здравствуйте, Александра Ивановна, – поздоровалась она со мной, – как отдохнули, как провели лето?

– Спасибо, хорошо, – ответила я.

– К работе готовы, надеюсь? Про наши перемены уже знаете?

– Если честно, нет.

В учительской смолк гул голосов.

– Здрасте, простите, извините, доброе утро, – вошел в учительскую физик Яков Матвеевич.

Я отметила, что у него новый портфель и он тоже какой-то другой. Мне хотелось закричать: «Что случилось-то?» – но я молчала и хлопала глазами.

– А где Аделаида Степановна? – спросила я тихо у учительницы начальных классов.

Она выпучила на меня глаза и не ответила.

«Кто-нибудь может мне объяснить, что происходит?» – опять закричала я мысленно. Я так привыкла говорить про себя, что уже этого не замечала.

– Как вы все, наверное, в курсе, – начала говорить Нелли Альбертовна, – Аделаида Степановна у нас больше не работает. Директором назначили меня.

В учительской раздались аплодисменты.

– Якова Матвеевича, который трудится у нас теперь на полной ставке, вам представлять не надо, – завуч, теперь директор, улыбалась широко и раскованно.

Яков Матвеевич уверенно зашуршал бумажками и вопреки обыкновению не извинился.

Мне перестало хватать воздуха. Было ужасно душно. Я держалась из последних сил, чтобы не упасть. Чего еще я не знаю? Что вообще тут случилось? Почему я узнаю все последняя?

Эту историю я тоже собирала по крупинкам, по обрывкам сплетен.

У Аделаиды Степановны в РОНО была одна, так сказать, недоброжелательница. Дама с положением, связями и рычагами управления. Евгения Павловна. Аделаиду она ненавидела. Это чувство было взаимным. Нелли Альбертовна говорила, что они не могли терпеть друг друга еще с института – были однокурсницами и даже подругами. Дружили крепко до четвертого курса. Все время вместе. Никаких тайн. Аделаида знала, что у подруги случился роман с преподавателем истории КПСС. И вроде бы любовь была сумасшедшая, как затмение. Одно мешало – преподаватель был много старше, женат и даже имел ребенка-подростка. Так что о разводе речь не шла, поскольку ребенок-подросток входил в переходный возраст – и так не знаешь, чего ждать, а еще развод. Нет, нет и нет. Женька мучилась и плакала на плече у Аделаиды. Та успокаивала. Вплоть до экзамена по истории КПСС, который не сдала. Преподаватель-любовник поставил двойку и отправил на переэкзаменовку. И дело тут было не только в знаниях, точнее, в их отсутствии – Аделаида не готовилась, – но и в том, что преподаватель прямо нутром не переваривал близкую подружку своей любимой Женечки. И двойку поставил с удовольствием.

Аделаида рассказала все Женьке, но та – дура влюбленная – не встала на ее сторону и посоветовала засесть за учебники. Аделаида удивилась, но виду не подала и пошла другим путем – поймала преподавателя в коридоре и тихо сказала, что «она все знает и будет только хуже, если…». Преподаватель отмахнулся от Аделаиды, обозвал ее мелкой шантажисткой и тоже посоветовал засесть за учебники. Ему тогда было не до того – сын-подросток был пойман с сигаретами, а еще вскрылись систематические прогулы школы.

Сложно сказать, почему Аделаида не засела за учебники и не сдала историю повторно. Сыграла обида или зависть к подруге? К ее личной, пусть такой, но все же личной, жизни. Или то, что преподаватель обещал Жене практику в хорошем месте и помощь в трудоустройстве? Или Аделаида решила отомстить? Никто не знает. Не поняла этого и Женя.

Аделаида пошла в деканат и заверила у секретаря письмо на имя декана, в котором объясняла, что преподаватель истории КПСС никак не в состоянии принимать и оценивать ответы студентов, поскольку занят отношениями со своей студенткой. Далее – имя и фамилия. Копию письма Аделаида отдала в комсомольскую организацию института, еще одну копию – ректору.

Евгению вызвали на собрание комсомольской организации и потребовали публично признать факт отношений. Евгения молчала, как Зоя Космодемьянская. Комсорг требовал крови, покаяния и грозил исключением из института. Женя не выдержала и заплакала. Видимо, это сочли чистосердечным раскаянием и ограничились лекцией о морально-нравственном поведении студентки вуза.

А преподавателя вызвали на заседание парткома факультета, где тоже собирались пожурить и историю замять. Никто не ожидал, что у него, сорокалетнего мужчины, случится инфаркт прямо на заседании. Еле успели вызвать «Скорую».

Больше Аделаида ни преподавателя, ни подругу не видела. Первый уволился по состоянию здоровья и гулял по тропинкам подмосковного пансионата под ручку с женой, а Женя перевелась в другой институт.

Спустя много лет Аделаида Степановна и Евгения Павловна столкнулись в коридорах РОНО. Обе сделали карьеру, обзавелись мужьями и развелись с ними, обе боролись с морщинами. Ненависть вспыхнула с новой силой. Евгения Павловна не была по натуре мстительной или злопамятной, но вид Аделаиды пробудил в ней самые низменные черты характера. Она жаждала крови, головы своей бывшей подруги. Аделаиду тоже перекосило – Евгения ее обошла, поднявшись по карьерной лестнице даже не на несколько ступенек, а на несколько пролетов выше.

На людях они держались корректно. Ни одна не хотела давать повод и открывать боевые действия. Аделаида решила для себя, что у нее все равно жизнь лучше – есть молодой любовник, а у ЭТОЙ – никого, только облезлая кошка. После каждого собрания в РОНО Аделаида рассказывала Нелли Альбертовне, как у ЭТОЙ весь пиджак был в кошачьей шерсти, и пахло от нее не духами, а едкой кошачьей мочой. Евгения Павловна заняла выжидательную позицию. Не сомневалась, что отомстит. Только надо подождать. Не бывает так, чтобы все было гладко, тем более в системе образования.

Года два они улыбались друг другу стянутыми в нитку губами. И, возможно, так бы продолжалось и дальше, если бы не письмо в РОНО бабушки одного из учеников, в котором она обвиняла Аделаиду Степановну в том, что та берет взятки. Опять же на письмо, возможно, никто бы не среагировал, положил в ящик или спустил «вниз» и забыл, если бы оно не попало в руки именно Евгении Павловне. Та покрутила его в руках, не зная, как использовать. Нутром чувствовала, что дождалась, что вон оно, но доказательств не было – бабуля могла и наговорить на директрису, которая, как следовало из письма, «не давала спокойно учиться внуку – Алексею Сироткину, мальчику во всех отношениях талантливому и замечательному».

Евгения Павловна уже собиралась отложить письмо до лучших времен, но в последний момент остановилась. Фамилия Сироткин показалась ей очень знакомой. Уже через минуту она хищно улыбалась, предвкушая скорую расправу над Аделаидой.

Папа Алексея Сироткина, не то чтобы большой, но и не маленький чиновник из Внешторга, приходил к ней на прием с просьбой устроить сына в школу к Аделаиде. В середине года, по семейным, так сказать, обстоятельствам. Евгения Павловна посодействовала, после чего съездила отдохнуть в Болгарию по линии Торгпредства.

Но и это было не все. Та самая бабуля была женой известного профессора, доктора медицины, который, как поговаривали, лечил от изжоги и нормализовывал работу кишечного тракта работников ЦК и различных министерств. А Алексей Сироткин, соответственно, был внуком этого самого профессора.

Евгения Павловна положила письмо на стол и аккуратно его разгладила. Потом набрала рабочий номер папы Сироткина и попросила телефон бабули. После разговора с ней, доверительного и душевного, Евгения Павловна поняла, что может делать с Аделаидой все, что захочет. Бабушка Алексея Сироткина клокотала и обещала дойти до «самых верхов», если понадобится. Обещала написать в Министерство образования и заместителю министра, который, как заметила в скобках, как раз успешно прошел курс лечения у дедушки-профессора.

Аделаиду уволили не в один день, но в одну неделю. Причем по статье – за несоответствие занимаемой должности. К приказу было прикреплено несколько листков. Письмо бабушки, письмо от трудового коллектива школы и письмо от родительского комитета.

Евгения Павловна все сделала чисто. Она уничтожила Аделаиду не своими, а чужими руками. Как будто не имела к этому никакого отношения. От сознания этого месть показалась ей особенно сладкой.

Тут я должна внести ясность. Аделаида действительно брала взятки-подарки от родителей. Все это знали. Но никогда не переходила, что называется, край. Все было, так сказать, в рамках приличия – Новый год, День учителя. Ей дарили украшения, оплаченные поездки, билеты в театр… Деньгами она «не брала».

Алексей Сироткин, у которого я тоже вела русский и литературу, был ленивым, наглым хамом, совершенно неуправляемым юношей с ощущением вседозволенности. Вел он себя отвратительно, учился из рук вон плохо. Точнее, вообще не учился. Но привык, что ему рисовали четверки, чтобы не портить аттестат. Его интересовали только девочки и шмотки, которые отец привозил ему из-за границы. В классе его тоже тихо ненавидели, но не связывались, боялись. Был один друг-прихлебатель. Учителей Сироткин не уважал и считал людьми второго сорта, обслугой.

Аделаида его на дух не переносила. Во-первых, потому что в ее школу мальчика пристроила ОНА, а во-вторых, за дело. Его не за что было любить.

С Алексеем Сироткиным, который регулярно срывал уроки и отправлялся к директору, она вела долгие разговоры. Родителей она не вызывала – бабушка приходила сама. В тот же день. Врывалась в кабинет Анаконды и визгливо крич

Наверх